АКАДЕМИК КУРЧАТОВ ЕДЕТ К ЛАВРЕНТИЮ БЕРИИ

Дата: 
13 мая 2017
Журнал №: 
Рубрика: 

Новелла из романа «Личная версия»

Текст: Георгий Пряхин

Академик Игорь Курчатов ехал на встречу с Лаврентием Берией.
Ехал не по своей воле – мало кто вообще встречался с Берией по своей воле. Даже Сталин, похоже, общался с ним через силу, по необходимости, по-русски это называется – «душа не налегает». У этого монстра душа не налегала, не прилегала ни к кому из ближайшего окружения – чем дальше люди отстояли от него, тем с большей лёгкостью он мог с ними общаться.
Лаврентий вызвал академика. Позвонил с утра и огорошил:
 – Давненько мы с тобой, Игорь, чайку не пили…
У академика тоскливо заныло под ложечкой. Дело даже не в том, что чай они с Лаврентием Павловичем пили не далее как третьего дня, правда, не на Лубянке, куда Курчатов являться не любил, а в совминовском кабинете: наверное, Берия его выбрал когда-то сам – все окна, даже не будучи зашторенными, упирались в стену. Нет, Курчатов Лаврентия не боялся: на одной хватке, даже такой сумасшедшей, как у этого медоточивого и тонкогубого менгрельского Мефистофеля, далеко не уедешь. Нужно ещё серое вещество, субстанция аморфная, н и ч т о ж н а я, но именно вокруг неё и вынуждена неистовствовать сервильно такая вот сумасшедшая мускульная энергия. На данном историческом отрезке – исполнения спецзадания высшего государственного значения – они с Берией – сиамские близнецы (Курчатова передёргивает): отсекут одного – сгинет и другой.
Это в равной степени (Курчатова передёргивает ещё раз) относится к каждому из них двоих.
Нет. Просто академик только что собрался попить чаю со своей женой. В кои веки в воскресенье оказался дома и даже на даче. Вон прислуга уже и столик с веранды под сирень вынесла. И даже кулич, не спросясь у хозяев, на вышитой миткалевой салфеточке водрузила. Говорят, Пасха сегодня.
 – Ну, не торопись. Разговейся, – хохотнул вездесущий оборотень. – А пообедаем у меня. С гусём – как и положено православным атеистам. Жду в два часа. Дома… Разговор есть, – сухо закончил Мефистофель.
Адрес не назвал – этот адрес и так знала вся Москва.
И вот Курчатов уже едет по пустынной Москве. Сидит, родовито дородный и рослый, на заднем сиденье. На переднем – шофёр и охранник, две почти сросшиеся, ватином подбитые спины. Тоже, сиамские близнецы. Они отгорожены от академика пуленепробиваемым стеклом. Где-то позади маячит ещё и машина сопровождения – там уже ребятки не с маузерами, а с автоматами. Господи, неужели до скончания дней теперь жить ему вот так – голым в толпе?
Что ещё там за разговор? – крепко, больно потянул себя за редкую, но всё ещё сажисто-чёрную, схимника, длинную бороду.
Москву вымыли. Вообще-то, к майским пролетарским праздникам, а получилось как бы и к Пасхе тоже. Отражения витрин бежали по вымытым, с хлоркою, зеркальным округлостям «ЗиМа».
Вот и угол Вспольного и … как его, – Воровского. Никак не привыкнешь. «Поварская» куда сподручнее. Как это Вспольный до сих пор не переименовали? – наверное, самое беспартийное наименование во всей Москве. Когда-то долговязый студент Курчатов гулял по здешним заспанным переулкам со своей будущей женой.
Дома почти не видать. Он со всех сторон обнесён стеною наподобие восточного глиняного дувала. Студент Курчатов, вообще-то, тогда, в юности, этих глинобитных застенков тут не видел. А может, просто смотрел, не отрываясь, в другую, нежно светящуюся сторону.
Как только машины, приседая, подрулили к глухим кованым воротам, те со странно морозным, в такую-то майскую теплынь, лязгом открылись. Раззявились, жёстко сомкнувшись после глубокого глотка.
Двор оказался неожиданно – для центра Москвы – просторным.

Дополнительный материал: 

Курчатов очутился здесь впервые.
Гостеприимный хозяин уже встречал его на крыльце. Курчатов в тёмном костюме и в галстуке. Берия же – в мягких фланелевых брюках и в байковой кофте поверх клетчатой спортивной рубахи.
Крыльцо, обратил внимание Курчатов, деревянное, узорчатое, грубо приспособленное к кирпичному дому.
Обнялись.
– Проходи, дарагой, будь как дома! – нарочно нажимая на грузинский акцент, который, вообще-то, был ему почти несвойственен, увлёк, приобнимая, хозяин гостя в глубину особняка.
Они расположились сперва в гостиной. Покойные плюшевые кресла, пёстрые восточные ткани, мягкий послеполуденный свет, сквозивший сквозь гардины – особняк, расположенный, вообще-то, рядом с гудящим Садовым кольцом, казался погружённым в благословенную толщу винного бурдюка.
Они выпили чего-то, что было уже приготовлено на низеньком, тоже восточного стиля, сдержанно инструктированном столе. Прислуживала полная, томная, но какая-то совершенно неслышная, невесомая на ногу женщина грузинского толка. Поскольку её не представили, Курчатов понял: не жена. Впрочем, жену Берии он смутно помнил: раза два встречались на приёмах в Кремле.
Жена у Берии – д р у г а я. Помнились влажные, как будто только-только что распустившиеся раскосые чёрные глаза. Если бывают чёрные лилии, то это про них. Кажется, даже запах, дорогой, иноземный и влекущий, шёл именно от них, только что – прямо к приёму – распустившихся, а не от большого, текучего тела.
Гуляет, стервец, – вспомнил московские байки Курчатов. – И как можно гулять от такой бабы?
И как же, подлец, находит время? – в таком-то бешеном цейтноте! – почти что с завистью подумал академик, который на десяток лет моложе своего вальяжного визави.
Говорят, жена потому и не бывает в этом особняке, предпочитает жить на даче, за городом – чтоб, значит, не нарваться случайно на очередную мужнину пассию из простых, как это и водится у революционеров со стажем всех мастей и национальностей.
После перебрались во двор. Здесь тоже был накрыт красивый выносной стол на двоих. Никакой стены, никакого глинобитного дувала вокруг разлапистого одноэтажного дома отсюда, изнутри, не просматривалось. Стена вся увита плющём, вдоль неё стоят кадки с вечнозелёными – видимо, непосредственно из Грузии – растениями и растут мощные, древовидные кусты, под которыми бесшумно протекает, извиваясь, взятый в бетон арык.
Несколько плодовых деревьев, в основном вишня и алыча, бурно и вразнобой цветут тут и сям.
Цветёт в Тбилиси алыча –
Не для Лаврентий Палыча.
А для Семён Михалыча
И – для Климент Ефремыча…

До таких частушек было ещё так далеко, что они вообще казались немыслимыми. Богохульными.
Курчатов подумал: зачем ему, Лаврентию, дача – тут и так рай за Садовым кольцом.
– Видишь, у нас тоже сирень имеется, – хохотнул хозяин, пригнув к себе роскошное, как многозвёздное небо, соцветие и шумно, вкусно понюхав его.
У Курчатова опять что-то подспудно тенькнуло: и это знает, пролаза! Про чаепитие с женой, что прошло из-за этого утреннего звонка скомканно, не по-людски. Впрочем, тут, чтоб угадать, много ума и не надо – сирень сегодня буйствует на каждой подмосковной даче.
– Прошу!
Стол грузинский, с обилием зелени и жареного мяса, аромат которого, наверное, переваливал, переливался через восточный дувал вместе с майским дурманом персидской сирени. И дурманил, пожалуй, редких прохожих – дом, все окна которого наглухо, с походом, перекрыты стеной, опасливо обходили даже те, кто не знал, что за жилец заточён в нём – больше, чем сама сирень: Москва всё ещё по-военному не доедала.
Москва недоедала, страна же откровенно голодала.

Пили сперва «Мукузани», потом пошло послаще, погуще: «Киндзмараули», «Хванчкара», но всё пока строго по привычной, сталинской линейке.
Прислуживала всё та же дама в белоснежной, насахаренной наколке и в таком же переднике, повязанном, правда, поверх тёмного, тяжёлого, не обслуги, бархатного платья, что делало даму ещё больше похожей на зрелую виноградную гроздь, нежно испотевающую хмельным внутренним соком.
Курчатов давно заметил топтунов, стоявших, оказывается, не только по внешнему периметру двора, но и по внутреннему. Да и блюда из кухни, пристроенной к особняку, выносили молодцы хоть и в накрахмаленных фартуках и даже в поварских колпаках на стриженых головах, но с совершенно очевидною выправкою рамен. Однако дама ловко перехватывала их на полпути, и к столу – действительно под рясно, чудесно и тяжко цветущей сиренью (тоже клейко обтянута бархатом ранних, ещё пахучих листьев) – никто, кроме неё, не подходил.
Небо над Москвою стояло такое, словно его только что страстно, с треском разорвали, и из-под него выглянуло нечто совершенно исподнее, незаношенное, впервые надёванное.
Вроде как сама плащаница бирюзово замреяла над Москвой.
Курчатова вино не брало – возможно, потому что он не так уж падок до него. Ему день и ночь приходится пребывать в трезвости, и «старых дрожжей», что втихомолку бродят в крови у мужчин, дожидаясь долива, в нём отродясь не бывало.
Но скорее всё же по другой причине.
Лаврентий тянул резину. Пил он хорошо, плотно, так же с удовольствием, не вприглядку, закусывал, зачастую ловко и чисто обходясь одними руками там, где Курчатов уныло ковырялся вилкой-ножом. Сорил анекдотами, шутками, подчас, не называя, незлобиво пересмешничал С а м о г о (вот у кого акцент действительно не вытравился до конца дней, и пародировать его легче лёгкого, да кто же решится на это?).
Но к делу не приступал – и впрямь не для этого же роскошного воскресного грузинского обеда позвал середь бела дня директора самой секретной в Союзе лаборатории номер два? (При том, что номера один вообще не существовало. Номер, цифру дали, чтобы никаким там прилагательным-существительным не обмолвиться, не намекнуть ненароком на существо л а б о р а т о р н ы х занятий.)
Дама уже поставила фрукты и несла, прижимая, как двойняшек к двойной же груди, способной утолить жажду – жизни – и вполне половозрелых жаждущих, бутылки с коньяком, когда Лаврентий, внимательно-таки сопровождавший взглядом это томное, урожайное шествие дароносицы, негромко и неожиданно трезво бросил ей:
– Передохни!
Мускатная виноградная гроздь, формой и рясностью напоминающая пышную гроздь персидской сирени, послушно и мягко удалилась.
Коньяк – это был «Греми» – Лаврентий разливал сам.
Курчатов напрягся.
– Как будем испытывать? – спросил Лаврентий, подымая коньячный бокал на уровень глаз и глядя, сквозь очки и бокал, Курчатову прямо в глаза.
Игорь Васильевич сразу понял, о чём речь – да они, собственно говоря, вот уже два года только об э т о м и беседуют с глазу на глаз с Лаврентием.
– Как и договоривались, – тоже неожиданно трезво ответил Курчатов, – на известном полигоне, как только и з д е л и е будет готово…
– Я не о том, – поморщился Лаврентий. – По-настоящему будем испытывать или вприглядку?
– По-настоящему. Там уже строят, насколько я знаю, казармы, бетонные укрепления, объекты гражданского назначения…
– А люди? – жёстко и коротко спросил Лаврентий, одним махом опустошив бокал. – Люди?
Рука у Курчатова дрогнула, и он, не допив, поставил хрусталь на каляную камчатную скатерть.
– Люди? Там планируются животные: коровы, овцы, свиньи…
– Свиньи, – криво усмехнулся Берия. – Говорят, они действительно ближе всех стоят к нашему брату. И всё же, Игорь, мы ведь должны будем лечить л ю д е й, а не свиней, после ядерного удара предполагаемого противника. А он, удар, убеждён, рано или поздно будет, – стукнул ребром вообще-то мягкой ладони по столешнице. – Мы же должны к тому времени иметь опыт? Материал для медицины да и для фундаментальной, теоретической науки? А?
Курчатов, склонив голову, уткнулся бородою в столешницу.
– …Да и знать реальное воздействие. Или одними свиньями хочешь отделаться? – вновь усмехнулся Лаврентий, не спуская с собеседника тёмных и влажных глаз.
– …Оденем в противогазы, в костюмы химзащиты и – какой там ещё защиты?
– Не выдержат, – тихо произнёс Курчатов.
– …Поставим на максимально безопасное расстояние, – продолжает Берия. – Ну, километра на три. Зароем в землю, в окопы полного профиля, в бетонные укрепления, – давал понять, что говорит, вообще-то, генерал, хотя и не служивший ни одного дня на действительной. – Заодно и проверим – и амуницию, и укрытия на будущее. А?
– …Война, Игорь, будет серьёзная. Серьёзнее той, что прошла, – продолжал Берия, допивая «Греми». – И готовиться к ней надо всерьёз, не понарошку. Тем более, что живой массой, пушечным мясом мы её уже не выиграем – у нас просто этой самой массы, мяса, уже нету. Одна свинина – и той в обрез.
Разговор принимал опасный оборот: намёк вроде на Георгия Жукова, но академик знал, как болезненно реагирует Сталин на подобные намёки: мол, завалили немца собственными, русскими трупами. Линия проводится другая: победил полководческий гений – известно, чей. Не Жукова же, разумеется. Сталин, как никто другой в истории Отечества, бережёт русский народ – заглавный тост на приёме в Кремле в честь Победы провозгласил за него – за русский народ. Который всё понимает, всё выносит и всё прощает… Русский народ… Курчатов сцепил на коленях крупные, крестьянские, русские кулаки так, что пальцы хрустнули. Его, народа, и впрямь осталось – кот наплакал. На донышке.
– Вы же учёный, – негромко, но настойчиво басил Берия. – А эксперимент – движитель науки, даже фундаментальной. Когда ещё представится такая возможность?

Наверное, во всей огромной стране сегодня реальную силу г р и б а представлял только Курчатов. Ну и разговор – да ещё в пасхальный день…
– Будь мужественен, – продолжал вынимать душу Берия. – Сегодня ты встаёшь в истории в один ряд с великими. Не политиками, – усмехнулся Мефистофель, – а пророками. Всего человечества, а не отдельной, хотя и лучшей, его части. Будь на высоте своей миссии…
Курчатов поднял усталые от бессонниц глаза.
– …Я всё равно буду убеждать С а м о г о в необходимости испытаний с живой массой. С солдатами. А не только с манекенами. С хорошо экипированными, надёжно защищёнными, укрытыми, в несколько эшелонов выстроенными… Солдатами…
Смешка не было, но Курчатову он чудился. Неужели даже он, Берия, всё схватывавший буквально на лету, не понимает, что защиты сегодня – нету? Издевается?
– …Но хотел бы, чтобы перед Н и м мы с тобою, Игорь, выступали в едином ключе. Ты же понимаешь: О н – человек р е а л ь н ы й. Не кисейная барышня. И даже лучше нас с тобою понимает, что за война разразится завтра. Ты же знаешь: он сам дал американцам утечку о нашем с тобою и з д е л и и, когда его у нас ещё и в помине не было, чтобы тем самым приостановить, в замешательство ввести уже впавших в раж американцев. Чтобы паузу, время выиграть. И теперь, поверь, из нашего с тобою опыта Он будет выжимать всё. Дотла. Ему нужен серьёзный эксперимент. С которым и утечки давать не придётся: он, эксперимент, заявит о себе сам. На всю Ивановскую…
Берия отхлебнул из своего бокала, а второй подвинул поближе к Курчатову. Тот взял его:
– Когда у вас разговор?
– Завтра. Он наверняка позовёт тебя к себе. Жди вызова.
– Хорошо, – глухо произнёс академик и залпом выпил.
Ненамного он, молодой, но крепко изношенный да, наверное, ещё и облучённый за годы, когда вынашивал и рожал и з д е л и е, переживёт Берию – всего-то на семь лет.
Потихонечку, но холодало.
– Кофе пойдём пить в дом, – предложил Берия.
Щёлкнул пальцами, и пьянящая, сбитная виноградная кисть тут же обозначилась над столом.
– Принеси французского, – поморщившись, повёл бровью Мефистофель.
Курчатов подумал про кофе, но принесли коньяк. Это уже отступление от линии.
– Мы с тобою, конечно, патриоты, - пробормотал Берия, бережно принимая бутыль «Корвуазье», – но – за что сражались, чёрт побери?
И налил в спешно подвинутые дамой новые хрустальные бокалы.
Они выпили. «Никакой разницы, – подумал Курчатов, потянувшись за свисавшей с вазы черешнею. – Гадость – она и есть гадость. Без национальности и классовой принадлежности».
– Пойдём, – тронул его за плечо Лаврентий. – Мне как раз свежие сигары привезли. Гаванские…
– Спасибо, Лаврентий Павлович, – отказался академик. – Я – поеду. Если завтра возможен разговор, надо ведь подготовиться.
– А мне кажется, я тебя уже подготовил, – перебил его Берия, внимательно вглядываясь в собеседника.
Курчатов сделал вид, что не расслышал.
– И потом, вы же сами сказали: могут звонить. Лучше, если домой, по вэче…
– Он знает, что ты у меня. А у меня, как ты догадываешься, есть и вэчэ, и эсвэчэ, и чёрт знает что…
Вон оно как! З н а е т… Только сейчас академик понял, что дело уже решено. В шляпе. Курчатов продолжительно посмотрел на хозяина и протянул большую, лопатой, крестьянскую руку:
– Спасибо. Давно я так не обедал. А уж напи-и-и-ился… – немного дурашливо, нарочито протянул.
– Было бы предложено.
Берия пожал ему руку и, облапив, повёл к машине, уже вылезавшей, как длинный бронированный червь, из гаража.
Автомобиль сопровождения ждал за воротами.
Академик опять тяжело откинулся на сиденьи и, сцепив ладони, сложил их, как покойник, на животе.
Денёк! Воскресение Христово, называется.
Весенние сумерки нежным саваном пеленали готовящуюся к понедельнику, к будням, Москву. Такие – к ране любой прикоснутся, и рана спрячется внутрь. Со стороны посмотришь – вроде бы зажило. Загоилось. А что там внутри, одна только плащаница и знает.
Курчатов смежил набрякшие веки.