ЛЮБОВЬ КАЗАРНОВСКАЯ: «ЛЮБОВЬ — ЭТО ТО, РАДИ ЧЕГО ЧЕЛОВЕК ПРИХОДИТ НА ЭТУ ЗЕМЛЮ»

Дата: 
16 мая 2017
Журнал №: 

Оперная дива Любовь Казарновская и её импресарио и супруг Роберт Росцик рассказали корреспонденту «МР» о становлении певицы, её наставниках и партнёрах по сцене, преподавательской деятельности, системном «кризисе жанра», необходимости популяризации оперного искусства и перспективах роста культурного уровня нации.

Текст: Дмитрий Сурмило
Фото из личного архива Любови Казарновской

— Любовь Юрьевна, мы познакомились с Вами в прошлом году на презентации книги «Любовь меняет всё». Что подтолкнуло Вас к её написанию?
— Честно сказать, сопротивлялась я долго. Мне казалось, что такие книги — это итог, черта, некое возведение памятника себе любимому, что точно не про меня. И вот первое моё литературное дитя родилось, и, слава Богу, оно радует. Потому что когда наговариваешь текст, в памяти всплывают тысячи моментов. Мне хотелось вспомнить своего любимого педагога, Надежду Матвеевну Малышеву-Виноградову, которая всегда говорила: «Я из века девятнадцатого протягиваю тебе ниточку традиций в век двадцать первый. Передавай это дальше».

В книге есть психологические моменты, рассуждения о судьбе оперного театра, классической музыки, о судьбе всех нас, живущих в прекрасной стране, но, равно как и весь мир, переживающей непростые времена. Есть размышления и о культуре, и о нашей национальной идее, которую никто никак не может сформулировать... На мой взгляд, лучше Николая Константиновича Рериха это не сделал никто. Он сказал совершенно сакраментальную фразу: «Культура — это ДНК нации. Культура —это биение сердца народа. Культура — это всё то, что накопилось веками в нашем национальном генофонде. И если мы теряем культуру, мы теряем себя, теряем цивилизацию под названием Россия».

Мне задают вопрос, почему название «Любовь меняет всё»? С этим связана очень интересная история. В детстве я была в большой претензии к маме, что она назвала меня Любой. «Мама, — говорила я, — почему ты дала мне такое простое имя?» «А какое бы ты хотела?» — спрашивала мама. А я хотела Аделаида, Розалинда… И тогда мама, рассмеявшись, сказала: «Моя дорогая девочка, когда ты вырастешь, то поймёшь, что Любовь — самое прекрасное, что есть в нас. Это самая превосходная степень человеческих отношений — к жизни, к Господу Богу, к людям, которые рядом, отношений между тобой и твоим будущим мужем, в твоей семье. Любовь к профессии будет нести тебя по жизни и давать невероятные крылья. В общем, это имя, оно кодовое. Это то, ради чего человек приходит на эту землю». Наверное, здесь есть большой смысл, и поэтому название, которое подсказал мой муж Роберт, нам безумно понравилось и легло в основу книги.

Телепроект на канале «Россия» «Метаморфозы Любви». С детским ансамблем

— Мы знаем Вас не только как оперную диву, но и как педагога. То, что Вы неоднократно поднимали вопросы управления культурой и недостаточности финансирования, очень важно. Особенно для будущего. Каким Вы видите духовно-эстетическое воспитание молодёжи?
— Когда я училась в Московской консерватории, билет для студента в Большой театр стоил пятьдесят копеек. Это был не партер и даже не амфитеатр, а галёрка — не важно! Мы пересмотрели всё. По студенческому мы приходили в филармонию — нас пускали бесплатно. Проходили на премьеры самых больших театров: Большого, Малого, модной Таганки и так далее — либо бесплатно, либо с нас брали те же пятьдесят копеек, иногда рубль, если играл Владимир Высоцкий. Сегодня билет в Большой театр студенту практически недоступен. Когда мои ученики хотели пойти посмотреть какую-то очередную премьеру, им сказали: «Никаких бесплатных билетов не будет». Не пустили даже постоять на галёрке. Справедливо? Нет! Честно ли по отношению к молодому творческому поколению? Нет! Страшно. Это политика, которая должна быть изменена. Это вопрос, который должен быть поставлен на уровне Министерства культуры и Министерства образования. Бытует очень странное мнение: «Пусть покупают видео и DVD и смотрят в телевизионном воплощении». Но живой театр не заменит ни что. Плазма убирает сразу процентов семьдесят того, что вы испытываете в оперном театре. В ней уже заложена неправда, потому что подработан звук, подработана картинка, подработана вся структура собрания спектакля. Если, конечно, спектакль хороший. Добавь, Роберт, расскажи (обращается к супругу).

Роберт: Звезду среди вокалистов можно сразу узнать по тембру, среди музыкантов — по игре на фортепьяно, на скрипке. У каждого свой почерк, свой стиль.

Любовь: Сейчас они сидят в интернете, друг друга слушают и начинают друг другу подражать.

Роберт: И какая-то каша получается, ещё говорят, что индивидуальность — плохо. Почему плохо? Это самое весомое, что может быть у артиста, музыканта! Если ты эту особенность, некую уникальность оттуда уберёшь, то будет более или менее красивая упаковка, внутри которой ничего нет, никакой изюминки, что называется, человек без лица.

Любовь: Что касается воспитания молодого поколения, у меня своя Международная академия, которая называется «Голос и скрипка». Такие музыкальные академии мы проводим в разных столицах мира, организуем не только мастер-классы, но и концерты, представляя молодые таланты страны. За последнее время шесть моих воспитанников стали лауреатами первых премий российских и международных конкурсов, чему я несказанно рада, потому что это не «позвоночные» дети. Я никому не звоню. Они это знают. Так и говорю им: «Звонить не буду, просить не буду, вам выходить перед публикой и перед ней отчитываться. Поэтому то, чего вы стоите, вы должны явить жюри и публике». И они приезжают счастливые, потому что действительно всё объективно, их хорошо принимают, и это здорово.

Так как мы встречаемся с разной публикой — международной, российской, — то стараюсь донести до каждого из своих учеников: «Единственный рецепт, который должен быть вам по жизни пропуском в большой мир культуры и искусства: вы делаете всё с уважением к композитору и либреттисту. Никогда не пускайтесь во все тяжкие. Вас обязательно заметят, если вы владеете профессией, образованны, интеллигентны, уважаете дело, которым занимаетесь. Это и есть гражданская позиция. И гражданская, и высокотворческая».

Любовь Казарновская в роли мадам Баттерфляй

Проще работать с человеком, который достаточно хорошо подготовлен с точки зрения ремесла, но при этом у него нет ни индивидуальности, ни собственного мнения, ни ощущения, что ему надо сугубо свой стиль вырабатывать и в тембре, и в игре. Пускай будут ошибки, какие-то недостатки, но это твоё, ты через это прошёл, что-то преодолел. Не хваля себя, скажу, что приходят люди после моих концертов и говорят: «За что мы Вас отмечаем, любим, помимо ваших профессиональных качеств, это за то, что Вы не похожи ни на кого, во всех жизненных проявлениях Вы идёте своим путём». А это трудно. Многим не нравится, кто-то пишет резкие комментарии…

А ещё есть бездарное руководство разных уровней, которое не хочет думать и понимать, что ещё немного и наше цифровое поколение детей, которые и так торчат всё время в интернете, будет потерянным поколением. И это не ерунда, а больной организм, который надо срочно лечить.

— Кем из своих учеников Вы особенно гордитесь? Кого считаете самыми перспективными?
— У меня есть очень хорошие ребята: совершенно замечательное сопрано — Яна Сафонова, обладатель первой премии на международном конкурсе, которая сейчас начинает серьёзную международную карьеру; дивное сопрано, крепкое — Леночка Юдина, обладатель трёх первых премий, настоящий «большой» голос; солист Камерного музыкального театра имени Покровского, замечательный парень, баритон Азамат Цалити, лауреат международных конкурсов; моя стажёрка Мария Назарова, солистка Венской оперы, на её счету два Гран-при и две первых премии на международных конкурсах в Италии, Франции; китаец Тао Тонг, Евгения Сотникова…

Есть и молодые ученики, совсем юные существа. Им только исполнилось девятнадцать лет — Валерия Савинская (сопрано) и Иван Журавлев (тенор), — но я вижу в них очень большую перспективу, очень большую. И буду всячески способствовать развитию их таланта и продвижению ребят, потому что они горят своим делом и могут стать профессионалами высокого класса.

Постановка оперы Джузеппе  Верди «Отелло» в Монте-Карло. С драматическим тенором Джузеппе Джакомини

— Вы часто бываете за рубежом, где представляете нашу страну. При Вашей активной общественной позиции, Вы не стесняетесь говорить о наболевшем, и к Вам прислушиваются. Были ли случаи, когда наши так называемые западные партнёры Вас каким-то образом провоцировали?
— Случалось и часто. Так было в случае с оперой «Мазепа». На одном зарубежном, очень известном фестивале режиссёр из Англии заявил, что Мария — это злодейка, этакая человеческая свинья, из-за которой произошла вся трагедия Мазепы: из-за неё убивают отца, мать сходит с ума, Мазепа встаёт на путь предательства. Я говорю: «А как быть с Пушкиным и Чайковским?», на что получаю ответ: «Вашу русскую оперу только так и надо ставить — по-скандальному, по-свински. Иначе она никому не нужна». Я развернулась и уехала, а многие мои коллеги из России остались, их мотивация была: «А мы не хотим ссориться с режиссёром, вдруг он нас больше не позовёт?»

Другой случай. Когда мы приехали в Метрополитен-оперу, были сложные отношения с Америкой, не на культурном уровне, но там одна дамочка, когда собиралось больше трёх русских певцов, всё время повторяла: «Ой, идёт русская мафия!» Она это раз сказала, два, потом я не выдержала: «Слушай, во-первых, ты, наверное, что-то путаешь, мы не из того стана! Во-вторых, среди русских есть понятие «чувство локтя», и то, что мы поддерживаем друг друга, абсолютно не значит, что мы мафиози!» И она осела.

Никому Россию не даю обижать. Как Пушкин говорил, вижу все недостатки, которые есть в моей стране, но если хоть один иностранец при мне позволит о мою страну вытирать ноги, я ему дам по физиономии. Это не имеет ничего общего с квасным патриотизмом. Это моя культура, моя страна, и я её обожаю, потому что в душе у меня та небесная Россия, которую никогда не предам — Россия моих бабушек, прабабушек, Россия, которая мне дала замечательное образование, подарила Чайковского, Достоевского, Толстого, Тургенева...

С Франком Дзеффирелли, постановщиком оперы «Богема», и певицей Итери Ламорис

— Каким был Ваш первый сценический опыт? Чем он запомнился?
— Я выступала на всех утренниках в детском саду и праздниках в школе. Маме так и говорили: Любка артисткой растёт — смелая, ничего не боится, есть кураж, огромное желание всё время быть на виду, на сцене. А если серьёзно, это произошло, когда я была студенткой Московской консерватории, куда поступила после трёх курсов училища Гнесиных на курс к Ирине Константиновне Архиповой. Мой педагог в училище, Надежда Матвеевна Малышева-Виноградова, совершенно легендарная личность. Она была педагогом-концертмейстером оперной студии Константина Сергеевича Станиславского, аккомпанировала Шаляпину, трудилась ассистентом в классе профессора Умберто Мазетти, заведующего кафедрой Московской консерватории. У него учились Нежданова, Обухова, Барсова — весь свет Большого театра, консультировались Шаляпин и Собинов. Я попала в заботливые руки Надежды Матвеевны, и мы очень активно с ней стали заниматься, помимо вокальной техники, исполнительством. И каждый урок начинался с патефона, такого, как тот, что у вас в редакции стоит. Мы ставили огромные, толстые виниловые пластинки Фёдора Ивановича Шаляпина, и она говорила: «Слушай, это — вокально-драматическая интонация, а не просто вокализирование и какое-то артикулирование слов, это — драма, положенная на музыку». Мы совместно сделали замечательный цикл романсов на слова Александра Сергеевича Пушкина. Цикл так и назывался — «Пушкин на все времена». Надежда Матвеевна очень дружила с Пушкинским литературным музеем, который находится в Хрущёвском переулке, где какое-то время прожил поэт. Однажды она мне объявляет: «У нас с тобой будет концерт, публичный концерт, будешь петь романсы на слова Пушкина, которые мы подготовили». Я стала сопротивляться: «Не смогу! Мне нет двадцати лет, я учусь на втором курсе консерватории…» А она: «Сможешь!» Шёл 1978 год. Я вкусила радость первого большого сценического опыта — сольного концерта. Был большой успех, думаю, благодаря тому, что Надежда Матвеевна сама сидела за роялем, и это такая дань уважения к работе, к тому, что она воспитывает молодую певицу.

— Тогда ведь была селекция — прохождение в состав участников конкурсов, особенно международных, было пошаговым процессом…
— Раньше тоже хватало вывертов, и не надо лукавить. Например, если ты ученик члена жюри, то мог спокойно рассчитывать на премию. Теперь это приобрело какие-то невероятные масштабы, и в культуре тоже, что ужасно обидно. Коммерческие отношения встречаешь практически везде в нашем деле. Средний уровень исполнителей неплохой, но звёзд-то нет, настоящих суперзвёзд нет, таких, как раньше — Корелли, Архипова, Нестеренко, Образцова, Рената Тебальди, Рената Скотта, Анна Мофо, Франко Бонисолли. Произнося эти имена, сразу слышишь тембр удивительнейших голосов и представляешь себе, что это за личности.

— Как-то Вы назвали себя поющей актрисой. Во время действия Вы активно перемещаетесь по сцене, сохраняя при этом и тембр, и дыхание. Как это удаётся?
— Тренинг, постоянный тренинг. Первое время в разных спектаклях по сценарию надо было бегать по лестнице, висеть под куполом театра и делать тому подобное. То есть роли были постановочно очень сложные. Когда начала готовить партию Саломеи, заставляла себя пробегать несколько кругов по классу и потом начинала петь, далее опять пробежка — и опять пение. Было трудно успокоить дыхание, но я научилась. Стала делать специальные дыхательные упражнения, которые устанавливают диафрагму, успокаивают сердцебиение. Плох тот солдат, который не метит в генералы. Мне так нравилась роль Саломеи и так хотелось её петь, что, как говорится, изволь, девушка, крутиться на пупе. Я добилась желаемого.

— А с кем из мэтров Вам довелось поработать? Кого Вы отмечаете и в свою копилку профессионалов включили бы, потому что были счастливы от этого сотрудничества?
— Я работала с великими мастерами. Франко Дзеффирелли — чудо, абсолютное чудо, такой театр театров, потому что он настоящий мэтр, он понимает и знает «вкусность» того, что есть опера, что нужно певцу, артисту, чтобы максимально проявить себя в спектакле, показать многогранность, талант, если они есть. Гениальная Джули Тэймор. Она ставила мою «Саломею». Интереснейшая личность. Прошла через многое, жила в Индии. Очень спиритуальная, её дух распахнут, он живой, откликающийся на всё. Её биографический фильм-драма «Фрида», о жизни мексиканской художницы Фриды Кало, получил двух «Оскаров». Она ставила на Бродвее, в Метрополитен-опере, по всему миру. Этом Гоян. Его «Армения» и «Ностальгия» тоже оскаровские лауреаты. Он гений. Он сам пианист и режиссёр. Вот эти люди навсегда в моём сердце.

Из наших мэтров назову Бориса Алексан-дровича Покровского, совершенно замечательного человека, Романа Тихомирова. Когда я пришла в театр, главным режиссёром был Шароев. Спорные моменты были по постановкам, но актёрски одарённым людям он уделял большое внимание и давал нам много поводов для того, чтобы мы мыслили, рассуждали, искали, становились частью профессионального театра, что и предполагают традиции Станиславского и Немировича-Данченко.

А ещё Джон Дью, замечательный американский режиссёр, который сделал интереснейшие постановки. Если говорить о певцах, то я работала практически со всеми мировыми звёздами — Капучили, Фьюренца Коссото, Доминго, Паваротти, Каррерас, Банизоли, Хусе Кура, Роберто Аланья. И с гениальными дирижёрами — Левайн, Мути, Абадо, Шолти, Шарль де Туа, фон Караян. К сожалению, Герберт фон Караян, а именно по его приглашению я приехала на Запад и дебютировала на фестивале в Зальцбурге, рано ушёл в мир иной. Но могу сказать, это топ. И, конечно, наши замечательные дирижёры — Светланов, Мравинский, Темирканов, Колобов.

— Ваш сын вырос в атмосфере творчества. Его решение заниматься музыкой было самостоятельным, или вы с Робертом как-то подсказывали, направляли?
— С малолетства Роберт давал Андрею слушать очень хорошие записи. Будучи совсем крохой, плохо понимая, что это хорошие оркестры, гениальные дирижёры, певцы или скрипачи, сын затихал, когда играла музыка, погружался в этот мир, становился совершенно оторванным от земли. Как-то мы все вместе приехали на концерты в Швецию, пришли в гости к моей подруге, детскому педагогу по скрипке. Увидев инструмент, висевший на стене, Андрюша спросил: «Тётя Нина, что это?» Услышав в ответ, что это скрипка, он попросил дать её и сразу что-то такое начал выводить на струнах. Нина говорит: «Посмотри, как он по- хозяйски поставил руку на скрипку!» Пока мы были там, она потихонечку занималась с Андреем. У меня, конечно, были сомнения по поводу скрипки, потому что я знаю, что это за инструмент, как это сложно, сколько надо работать — по восемь часов в сутки. Но надо сказать, у Андрея абсолютный слух, у него какое-то чутьё невероятное.

— Почему-то не удивляюсь!
— Мне тоже подруги говорят, что неудивительно. А вообще, и у меня, и у Роберта теплилась мысль, что сын будет дирижёром, а значит, нужен рояль. Но Андрей упёрся. Он настолько полюбил скрипку, что даже слышать ничего не хотел о смене инструмента. Однако поступать мы пошли всё-таки на дирижёрское отделение в колледж при консерватории, где его услышала замечательный педагог по скрипке, профессор Вандышева и спросила, на каком инструменте ребёнок играет. Роберт ответил, что на скрипке. Она просила привести Андрея на следующий день. Он играл немного коряво, но опытный педагог разглядела в нём большой потенциал и забрала его после поступления к себе. Так сын стал студентом струнного отделения, а после колледжа поступил в Московскую консерваторию, которую заканчивает в этом году. Параллельно ездит на стажировки в европейские консерватории, занимается с хорошими профессорами, играет камерную музыку, создал свой квартет и безумно увлечён тем, что делает. Всё время просит покупать ему ноты, если мы в Германии, Австрии, Голландии.

На отдыхе в Баварии

— Что нужно сделать для того, чтобы больше людей не просто узнали, но и полюбили оперу, классическое пение?
— На мой взгляд, должна быть невероятная ответственность директоров оперных театров перед публикой. Их прямая обязанность — держать театр на высоком уровне и по репертуару, и по качеству исполнения. Необходимо, чтобы художественное руководство было авторитетным, чтобы театр управлялся людьми с большим художественным вкусом. Речь не об эффективных менеджерах от коммерции, как у нас практически везде сегодня, а о людях, высокохудожественно образованных, знающих профессию изнутри и абсолютно лишённых тенденциозных взглядов. Руководитель должен быть чист перед профессией. К сожалению, рыночные отношения, коммерциализация коснулись мировой оперной сцены. Только что состоялась премьера в Ла Скала, не буду называть какая, но если бы вы послушали, что это за уровень, сразу разочаровались бы в этом театре. Мне было бы стыдно на месте его директора выпускать такой спектакль... Недавно в Красноярске женщина после концерта призналась мне, что не была поклонницей оперы и вообще её не понимала, более того, ей это даже не нравилось, но моё выступление её так зацепило, что теперь она будет обязательно ходить в оперный театр.

Роберт: Можно, конечно, сказать, что на такое решение повлияла техника исполнения, но, кроме техники, есть харизма профессионала, этакий личностный фактор, который сейчас везде убирают, и не только в культуре.

— То есть фактически у театральных руководителей нет даже внутренней цензуры, которая позволила бы им сказать, что ставить такое-то произведение нельзя, потому что оно нарушает классические каноны?

Роберт: Чаще всего они этих канонов не знают. К сожалению, в нашем мире это так. Семьдесят — семьдесят пять процентов театральных менеджеров, которые сидят на ведущих позициях, не знают оперу, её традиции…

— Вы довольно строгий эксперт в программах «Точь-в-точь», «Призрак оперы». К себе самой Вы также строги? На Ваш взгляд, самокритика, самоедство — нужные вещи?
— Наверное, лучше спросить моего мужа. Большего самоеда, чем я, не придумать. Когда ты перестаёшь быть и самокритичным, и точным в оценках всего того, что происходит перед твоими глазами, считай, что ты уже не в профессии. Но укоры, что я не делаю замечания участникам конкурсов, якобы жалея их, тоже не корректны. Конкурсанты — люди уже с биографией. У кого-то меньше опыта, у кого-то больше. Строить из себя классную даму: «Мне не понравилось, я ставлю «двойку», потому что это ужасно» — поверьте, не сработает. У человека будет боль внутри, и всё. Потому что когда ты на сцене, у тебя оголены все нервы. Даже если я вижу, что-то, что делает артист, мимо, сказать напрямую не могу, не имею права. Каждый раз представляю, что сама окажусь там, и если услышу что-то подобное, просто закроюсь. Таково нутро любого чувствительного человека.

А так, в следующий раз, артист считает с образа, который он проживает, ту настоящую и точную ноту, тот нерв, который есть в человеке, которого он показывает. И это на много важнее каких-то плоских оценок. Поэтому иногда публика думает, что я мягкая, белая и пушистая, но на самом деле я всегда называю свой оценочный ряд, но не грубо и без хамства по отношению к коллегам.

На отдыхе с семьёй. У Ниагарского водопада

— Роберт посвятил Вам свою жизнь. Ваша семья — это не только личные отношения, но и творческий союз, совместная работа. Укрепляет это семью, не возникает ли дополнительных поводов для конфликтных ситуаций?
— Он посвятил мне, а я — ему (смеётся). У нас — да, укрепляет, но я знаю много семей, в которых заботы и общее дело, наоборот, отдалили супругов, началась какая-то ревность, какой-то процесс утверждения эго. Мы по жизни всё — муж и жена, любящие люди, партнёры и друзья. А ещё мы родители. Мы слышим друг друга. Я знаю, что могу к Роберту обратиться с любым вопросом и получу адекватный ответ. Он не станет гладить по голове, когда что-то нехорошо, но и не будет резок, а найдёт деликатную форму, как настоящий друг, подскажет, над чем подумать, как поступить, оставляя решение за мной. Он хорошо воспитанный человек, поэтому я знаю, что не нарвусь на грубость. Но он может и на место поставить. Те же качества нам удалось воспитать в нашем сыне Андрее. И здесь на девяносто процентов заслуга Роберта.

— О чём мечтаете?
— Сент-Экзюпери сказал: «Человек, который перестаёт мечтать, перестаёт жить». Поэтому, конечно, мы мечтаем. Мы наполнены какими-то пожеланиями и себе, и нашим близким — людям, которые нас окружают. Но моя мечта —это, прежде всего, мой ближний круг, которому я желаю огромного здоровья и осуществления тех планов и задумок, которые у него есть. Это очень важно, потому что творческое горение и кипение в любой профессии, будь ты слесарь, научный работник или творческий человек, желание что-то изобрести, что-то найти, что-то открыть — это, наверное, и есть главный смысл жизни, желание наполнить творчеством любую профессию. Мечтаю, чтобы мои мальчики были здоровы и чтобы у них по жизни вместе со мной было очень много радости, личных достижений и наших общих успехов, потому что нет ничего более праздничного, более святого, чем радость единения. Удачный концерт у Андрюши — мы с Робертом в восторге. У меня какое-то хорошее выступление, или у Роберта проект, который задался и реализовался — мы вместе радуемся, это прямо такой фейерверк и фонтан. И, конечно, мне хочется пожелать моей стране, которую бесконечно люблю, в которую бесконечно верю, мира и благоденствия. Моё глубочайшее убеждение, что такие креативные, сильные, мощные духовно люди, несмотря на все те палки, которыми нас побивают, смогут преодолеть всё и вся. Духовность российского человека, поверьте мне, превосходит духовность всего того, что я вижу в мире. Это абсолютно искреннее, честное заявление. В наших людях есть такая, знаете, стойкость и сила, и, несмотря на то, что мы можем быть ленивыми, разобщёнными, но когда приходит беда, тут мы сильнее всех. Думаю, что через эти духовные лёгкие планеты, которыми является Россия, через неё спасётся мир, дошедший сейчас до крайней точки, когда везде агрессия, войны, напряжение, кризисы, озлобление и непонимание. В этой обстановке Россия — единственная большая и светлая надежда. Я вижу, что происходит за окном, знаю, что происходит в моём деле, в культуре, и никаких розовых очков на глазах нет. Но тем не менее всё равно у меня абсолютно твердое убеждение, что верой и любовью мы спасёмся.

— Вас трое. Счастье, возведённое в куб, — это вулкан радости!
— Безусловно! Для нас это самая большая мечта. Всё остальное как имя прилагательное, потому что когда мы втроём творим, бурлим идеями, и если из десяти идей реализуется две—три, мы безумно счастливы и точно знаем, что остальные тоже непременно воплотим в жизнь.