МАХМУД РАФИКОВ: «КОГДА Я ПОДОШЁЛ К ДОЗИМЕТРИЧЕСКОЙ РАМКЕ, РАЗДАЛСЯ ДАЖЕ НЕ ЗВОН – СИРЕНА...»

Дата: 
14 апреля 2018
Журнал №: 

Не каждому судьба даёт шанс лично участвовать в значимых событиях планетарного масштаба, влияющих на судьбы человечества. Сегодня в гостях у МР именно такой человек – заслуженный деятель искусств Российской Федерации, обладатель кинопремии «Ника», кинооператор Махмуд Рафиков. Он снимал ядерные и термоядерные взрывы, запуски баллистических ракет, возвращение космонавтов на Землю. Около двух тысяч метров «его киноплёнки» засекречено до сих пор. Но он помнит всё, в мельчайших деталях, в свои 94 года.

Текст: Дмитрий Сурмило
Фото из личного архива Махмуда Рафикова

Династия  кинооператоров:  Махмуд Рафиков  с сыном Маратом и внуком Дмитрием

НАЧАЛО. СЕРГЕЙ КОРОЛЁВ. КАПУСТИН ЯР
С молодости я очень любил музыку и кино, поэтому, заканчивая ВГИК, мечтал снимать музыкальные комедии и романтические фильмы о любви. Даже придумал себе псевдоним Мах, под которым и был знаком многим. Но руководство решило по-иному. Меня вызвали в отдел кадров киностудии и, немного расспросив, поведали о новом назначении.

Снимать Сергея Павловича Королёва и продукцию его бюро я начинал в 1951 году, когда он строил и испытывал на полигоне Капустин Яр первые межконтинентальные ракеты Р-1, Р-2, Р-5, которые поначалу бывали неуправляемыми – взлетали и падали, иногда меняли траекторию полёта, не долетали до намеченной цели, взрывались… Если военные могли спрятаться за бетонными стенами бункера, расположенными на 15-метровой глубине, то оператор должен был оставаться снаружи… Для съёмок нашу группу разделили на две части – одни снимали старт ракеты, другие – финиш. Нам было поручено задокументировать финальную часть полёта. Королёва интересовали все детали, он считал, что без киносъёмки нельзя понять причин неполадок. Нужны документальные подтверждения. Случалось, ракеты падали едва ли не наши головы, а бежать в момент неудачных испытаний было некуда. Ракета Р-2, в частности, вела себя непредсказуемо – то взрывалась прямо на стартовом столе, то летела куда попало. Был случай, когда она разорвалась совсем близко от киногруппы, не долетев четырёх километров до заданной точки. А мы в это время находились всего в двух(!) километрах от места падения и могли погибнуть, если бы ракета повела себя немного по-другому. Но обошлось. Работа над недочётами шла постоянно, кадры съёмки помогали инженерам в принятии правильных решений. Что-то ранее разработанное, безусловно, использовалось, но по результатам испытаний сразу же корректировалось, дополнялось и развивалось. Главный конструктор благодаря полученным данным совершенствовал своё детище. Наконец, мы получили прославленную Р-7, которую позже довели до желаемых параметров на другом полигоне. Королёв понял, что самую полную картину запуска можно увидеть, только если снимать процесс сверху, с самолёта, который должен барражировать над полигоном. Мне удалось выполнить съёмку в полном объёме и особенно важные моменты – в ускоренном режиме. Он оценил качество материала и мою инициативу и сказал: «Пусть этот парень и дальше снимает». С тех пор мы подружились с Сергеем Павловичем. Ему нравилось, как я снимал пуски ракет с «верхней точки» – с борта самолёта.

Дополнительный материал: 
Испытания на Семипалатинском полигоне

ЯДЕРНЫЙ ПРОЕКТ. ИГОРЬ КУРЧАТОВ. СЕМИПАЛАТИНСК
Спустя время меня перебросили на атомный проект к Курчатову. Игорю Васильевичу понадобился мой опыт высотных съёмок. У «Бороды», как его называли сослуживцы, я на протяжении многих лет снимал испытания атомных, водородных и первых ядерных бомб, делал номерные фильмы для служебного пользования, в том числе производил съёмки испытания первых атомных подводных лодок, начиная с их спуска на воду, а также первого атомного подводного взрыва на Новой Земле.

В сентябре 1954 года я прибыл в Семипалатинск, где нас разместили на военном аэродроме дальней авиации в местечке Жана-Семей. Съёмки испытания ядерной бомбы из самолёта проводились тогда впервые – для этого я летал на самолёте дозиметристов. На первом круге самолёт выходил на цель, не сбрасывая бомбу, и засекал пеленг с земли. Затем делал второй заход и сбрасывал смертоносный груз. К этому времени к нему подлетали мы с дозиметристами, замеряли радиацию в 5 километрах от ядерного облака, по мере приближения к нему и внутри него. Я фиксировал на камеру все фазы развития ядерного «гриба».

Взрывы зарядов производились на разных высотах. «Свой» первый взрыв мною снимался через открытый иллюминатор самолёта дозиметристов Ту-4, который пролетал в 5 км от цели в тот момент, когда её поражал «объект», сброшенный с высоты 12 км с Ту-16. Нас, конечно, предупредили об ударной волне, но кто мог ожидать, что она будет такой силы! Наш борт опрокинуло, но пилоты чудом выровняли машину и несколько раз пересекли радиоактивное облако. Думали ли мы, что получаем дозу? Нет. Главным было выполнение задания. Я очень опасался за плёнку, не засветится ли. Испытания потянулись одно за другим…

Об уровне радиации можно было судить по плёнке – нередко на ней появлялись пятна от радиационного воздействия. У нас, операторов, никакой защиты не было, хотя к ядерному «грибу» мы подлетали практически сразу же после его образования, поскольку нужно успеть выполнить поставленные задачи, пока он не «растаял». Ядерные взрывы снимали с разных расстояний – и с трёх километров, и с пяти. Они должны были происходить как при столкновении с землёй, так и в воздухе на разной высоте, поскольку специалистам требовалось рассчитать силу ударной волны. Однажды залетаем в ядерное облако и слышим, как по обшивке самолёта что-то со страшной силой заколотило. Оказалось – камни, поднятые к небу мощной взрывной волной и падающие обратно. Лишь чудом избежали катастрофы.

У всех были дублёры – и у экипажей самолётов, и у дозиметристов, и у особистов. Только у меня, «короля верхней точки», дублёра не было…

Картина К. Куюкова на антиядерную тему

ВОДОРОДНАЯ БОМБА
Мне довелось снимать на Семипалатинском полигоне в обстановке строжайшей секретности испытание первой двухступенчатой водородной бомбы, которое обеспечило паритет в непростых советско-американских отношениях. Благодаря достижениям наших учёных-ядерщиков это важное событие снимали с разных позиций одновременно 10 операторов студии «Центрнаучфильм». Первоначально планировалось произвести взрыв в июне–июле 1955 года, для чего в Семипалатинск в начале лета приехали учёные и военные. Казалось, всё готово к испытанию. Но возник вопрос – как быть с самолётом-бомбоносителем, который мог попросту сгореть вместе с экипажем, поскольку мощность водородной бомбы превышала все допустимые пределы. После детальной проработки решено было вернуть самолёт заводу-изготовителю для выполнения дополнительной теплоизоляции. Испытание перенесли на поздние сроки.

В сентябре 1955 года, когда с коллегами мы в очередной раз приехали в Семипалатинск, сняли один ядерный взрыв, второй, тут нам сообщают, что необходимо тщательнее подготовиться к очередной съёмке. Ожидается испытание нового, ещё более мощного оружия. Полигон готовили основательно. На специально оборудованной площадке в поле возводили наземные и подземные сооружения, строили различные объекты: дома, сараи и прочее. Размещали всевозможные транспортные средства, причём совершенно новые. Единственная цель – увидеть, что от них останется после взрыва.

Все понимали, какое значение это событие имеет для страны в условиях глобального противостояния двух политических систем. Поэтому и к видеодокументированию готовились особенно внимательно. В день испытания я находился в авиадивизионе возле самолёта, специально выделенного мне для съёмок. Кстати, насколько я знаю, у американцев съёмки испытаний с самолётов не проводились.

Момент одного из ядерных взрывов

Бомбу благополучно загрузили в самолёт-бомбоноситель. Ту-16 с водородным оружием успешно взлетел и пошёл на цель. Он должен был, как я уже говорил, совершить круг, обнаружить пеленг, пройти над целью и на втором круге сбросить бомбу. Погода в тот день была пасмурной, небо затянуло тучами. Лётчик отправил на землю установленный сигнал, однако ответа не получил. Самолёт находился на высоте около 12 км, скорость – более чем приличная. Что делать, ведь рядом Семипалатинск? Ничего этого я ещё не знал, ожидал своего вылета и волновался, что не поступает команда. Помню, побежал к начальнику местного спецотдела и чуть ли не закричал на него: почему меня не выпускают… А он отвечает, стараясь казаться спокойным, что возникли определённые сложности, и поэтому никакого испытания не будет, а самолёт с водородной бомбой готовят к посадке. Ситуация была серьёзная, такого ещё не было в практике ни у нас, ни у американцев. Сбрасывать водородную авиабомбу было нельзя. Но и случая, чтобы самолёт с ядерным оружием на борту совершал посадку, мировая практика на тот момент не знала. А речь шла о водородной бомбе мощностью 1,5 мегатонны! Я схватил киноаппарат и побежал к взлётно-посадочной полосе, чтобы снимать посадку Ту-16. А он, с водородной бомбой на борту, кружил в небе – «наверху» долго думали, при посадке мог произойти ядерный взрыв. Так продолжалось до тех пор, пока ответственность на себя не взял Игорь Васильевич Курчатов. Лётчику разрешили посадку. Я приготовился к съёмке, решив для себя: если «водородка» взорвётся, то не всё ли равно, на каком расстоянии от эпицентра взрыва я буду (улыбается – МР)… Поэтому, в отличие от других, остался на месте. Самолёт садился на расстоянии 70 метров от меня. Как только он коснулся колёсами полосы, вылетели тормозные парашюты. Всё это я снимал, затаив дыхание, иначе изображение начало бы прыгать. И вдруг увидел в объектив, как, удаляясь, самолёт буквально замахал крыльями. Я решил, что что-то происходит с аппаратом или же со мной от перенапряжения. И лишь много лет спустя из книги воспоминаний Серафима Куликова, командовавшего в Семипалатинске авиадивизионом, узнал истинную причину произошедшего. Во избежание взрыва водородной бомбы от малейшего удара лётчики побоялись слишком резко тормозить, из-за чего самолёту для остановки не хватило взлётно-посадочной полосы. Ту-16 выкатился за её пределы и запрыгал по земле, размахивая крыльями. К вечеру того же дня сообщили, что испытание переносится на 22 ноября.

М. Рафиков с премией «Ника» «За выдающий вклад в историю российской космонавтики». 2011 г.

На этот раз всё прошло гладко. Накануне меня предупредили, что испытание «водородки» надо снимать с расстояния 25 километров, хотя взрывы обычной ядерной бомбы я документировал обычно с трёх-пяти. Погода в тот день выдалась отменная: видимость отличная, ветра нет. Сняв одним объективом, я поставил широкий, а потом снова крупный. Смотрю – уже развитие взрыва.  Самое ужасное – это первая стадия, вспышка. Даже через плёнку всё белым-бело. Самолёт крепко тряхнуло, и я получил чувствительный, до крови, удар окуляром. И вот Ту-16 выходит на сброс бомбы. Следую за ним на Ли-2 параллельным курсом на высоте 5 километров. Снимаю с левого борта через специально оборудованный для этих целей иллюминатор, съёмку веду сразу тремя киноаппаратами, размещёнными на одной площадке и установленными на штатив. Это было моё собственное изобретение. Целюсь крупным планом, а две другие камеры берут средний и общий. Буквально ниоткуда возникает фантастических размеров ядерный гриб – ничего подобного раньше я не видел, хотя к тому времени успел запечатлеть на киноплёнку около 15 испытаний ядерного оружия различной мощности и конфигурации. Форму он имел совершенно иную, нежели гриб от обычного ядерного взрыва. В средней части был сильно растянут – чуть ли не по всему горизонту. В центре отчётливо просматривался шар. Сначала огненный, затем лимонного цвета, который постепенно переходил в красный. Лимонно-красным гриб оставался довольно долго и ярко светился. Потом преобладающими стали морковные тона. Слышу звук, похожий на мощный раскат грома, – пошла звуковая волна. По собственному опыту знал, что практически сразу же за ней последует ударная волна, что и произошло. Она была такой чудовищной силы, что самолёт не просто тряхнуло, он испытал так называемый эффект опрокидывания. Основной удар пришёлся на левое, ближайшее к взрыву крыло. И поэтому Ли-2, опрокинувшись на правое, стал стремительно проваливаться вниз. Ощущение, надо сказать, не из приятных. К счастью, лётчикам чудом удалось выровнять самолёт, и я продолжил съёмку.

Через пару дней, когда уровень радиации упал, я снимал опять же с самолёта, но только с маленького – моноплана Як-4, последствия испытания «водородки» на земле. Знакомую площадку было не узнать: всё перевёрнуто, разбито, изуродовано. Да что там площадка! В городке под названием Берег, расположенном в 60 км от места испытания, под воздействием ударной волны вылетели стёкла в окнах пятиэтажной гостиницы, обращённых в сторону полигона.

Так была опробована первая советская водородная бомба. Главным итогом испытания считаю тот факт, что, узнав об очередном успехе Советского Союза, руководство США, не располагающее в то время столь грозным оружием, вынуждено было окончательно отказаться от планов военной конфронтации с нашей страной.

Возле памятника Игорю Курчатову

ПЕРВЫЙ ПОДВОДНЫЙ ЯДЕРНЫЙ ВЗРЫВ. АРКТИКА. НОВАЯ ЗЕМЛЯ
В 1954 году вместе с полярным лётчиком Ильёй Мазуруком, ставшим впоследствии Героем Советского Союза, нас направили с целью поиска огромных льдин, как выяснилось позже, для обустройства на них промежуточных аэродромов. Через Архангельск и Диксон мы побывали на острове Котельный в системе Новосибирских островов, на полярных станциях СП-3 и СП-4 и далее, облетев стороной острова Новая Земля, и приземлилившись на Земле Франца Иосифа. Поинтересовавшись у Мазурука, зачем мы обходили стороной Новую Землю, а не летели напрямую, получил ответ, что есть запрет. О его причине он не имел права рассказывать. Но когда в 1955 году мы снова прилетели на Новую Землю и узнали тему спецзадания, стало ясно – в наш первый полёт там строился и готовился к первому испытанию Северный полигон.

Материалам и информации, которые мы добывали, рискуя жизнью, не было цены. Ведь учёные не всегда могли рассмотреть важные для них фазы взрыва, и тогда у них оставались только плёнки Маха, в которые так удачно встроен хронометр: длительность кадра всегда известна. Сам Курчатов иногда приглашал меня для разговора, чтобы уточнить детали: «Ну, расскажите, что сегодня видели с высоты взрыва, какая была цветность в развитии вспышки?». Потом внимательно изучал кадры, и подолгу интересовался, что ещё подметил острым глазом оператор. У него было одно качество, как и у Королёва, он интуитивно чувствовал, где может быть погрешность. Беседовать он предпочитал именно со мной. Думаю, потому что я снимал с высоты. Он-то не летал, ему запрещалось рисковать. Члены экипажа самолёта, с которого велись съёмки, получили звания Героев Советского Союза. А меня представлять было некому, я был гражданским лицом, да ещё занимался секретными съёмками, о которых на киностудии никто не знал … (грустно улыбается – МР).

21 сентября 1955 года на Новоземельском полигоне было проведено первое испытание подрыв подводой ядерной торпеды. Накануне испытуемое изделие было собрано в специальном здании на берегу залива Рогачёва и под командованием контр-адмирала  Н. Д. Сергеева доставлено тральщиком в корпусе боевого зарядного отделения торпеды Т-5 в Губу Чёрную. Снимать эпизоды с самолёта было поручено мне. При самом первом варианте торпеда ниоткуда не «выстреливалась». Вместе с ядерной боеголовкой её подвесили на глубину около 12 метров под днище сторожевого корабля, находящегося в бухте Губа Чёрная в нескольких километрах от берега, на котором находился передатчик сигнала. На некотором удалении от него на якоре стояли крейсер «Гремящий» и военный корабль «Куйбышев». Также в районе испытаний находились две подводные лодки, одна из которых была на поверхности моря, другая под водой. Разумеется, без экипажей. Мы знали, что такого большого облака, как при наземном ядерном взрыве, не будет, поэтому я приготовился снимать с меньшей высоты примерно с 2-3 километров. С самолёта было хорошо видно, как из воды поднялся огромный водяной столб в виде своеобразного «гриба». По форме он сильно отличался от аналогичного, образующегося при наземном ядерном взрыве: был беловато-голубоватого цвета и весь в пузырьках, очень красивый. Правда, свою форму продержал недолго. Но больше всего запомнились многочисленные фонтанчики, которые вскоре стали образовываться по периметру взрыва, и всё вокруг буквально засветилось. Как позже я узнал, произошло это из-за того, что поднятые взрывной волной в воздух фрагменты сторожевого корабля погружались в воду: корабль разорвало буквально в клочья.

Первая съёмка после приземления. 1961 г.

У разработчиков были опасения, что от колебаний водных масс в результате взрыва возможен эффект цунами. Но потом стало ясно, что это может произойти, если взрыв осуществляется не просто в воде, а на дне моря или океана. По подводным ядерным взрывам мы существенно опередили американцев.

ИСПЫТАНИЕ…
В ходе заводской сборки одной из первых атомных подлодок я фиксировал состояние радиаторов внешнего контура охлаждения реактора. И так увлёкся, что не заметил, как в какой-то момент всю команду с подлодки как ветром сдуло. Почувствовал запах гари, а сверху офицер-особист кричит: «Бросай всё, уходи оттуда!». Я ему в ответ: «Камеру бросить могу, а плёнку – нет, даже чистую». Иди потом доказывай, что я ничего там не снял. А он как завопит: «Авария, утечка радиации!». Когда я вылез и подошёл к дозиметрической рамке, раздался даже не звон – сирена... Прошёл санобработку, отлежался некоторое время, но сильно ослаб. Чтобы грузить аппаратуру и материалы в самолёт, мне отрядили шесть матросов. Сел, смотрю в иллюминатор – эти шестеро стоят в шеренгу и честь мне отдают. После этого инцидента я почти год по больницам провалялся, болезнь протекала тяжело и долго – даже есть не мог. Но выжил. Врачи предлагали инвалидность, но я решительно воспротивился – хотелось нормально работать. Поставили на ноги к весне 1961 года. Следили ли мы за дозой? А смысл? Боялись ли за себя? Не знаю, наверное… Но всегда важнее было дело.

ВОЗРАЩЕНИЕ. КОСМОС. ГАГАРИН
Как раз в это время на киностудию позвонил Королёв – ему нужен был оператор для съёмок. «Пошлём к вам Рафикова», – отрапортовал директор. «А нельзя ли Маха?» – Королёв-то думал, что Мах – это моя фамилия. Прихожу на работу, секретарша зовёт к директору. Плотно прикрыв дверь, он говорит: «Хорошо себя чувствуешь? Молодец. Собирайся в командировку». «Опять?! Так врачи же запретили...». «Это не связано с радиацией, – сказал директор, – у тебя форма допуска № 1, да и руководство тебя ценит и просит, если позволит здоровье, заранее прибыть в Куйбышев». Когда я узнал о цели командировки, было приятно, что сам Сергей Павлович не забыл обо мне в такой момент. 9 апреля прибыл в Куйбышев, аэродром назывался «На кряже». И началось ожидание. С группой товарищей мы знали: в космос летит человек. Приземлится в нашем районе. Правда, точное место не было определено – примерная полоса в несколько сот километров длиной и в пятьдесят шириной... Моей задачей было снять первые шаги космонавта на Земле после возвращения. Я уповал на чудо. Конечно, хотелось запечатлеть момент приземления.

Когда Гагарин благополучно взлетел и сообщил Королёву, что всё в порядке, наш самолёт тоже оторвался от полосы и взял курс на город Энгельс. Мы приникли к иллюминаторам и напряжённо смотрели по сторонам и вверх. Боялись, что космонавт, возвращаясь из космоса, зацепит нас. Теоретически такое было возможно. Поэтому остальным воздушным судам полёты на сотни километров вокруг были запрещены. Серьёзность исторического момента осознавали все, кто был причастен к полёту. Меня включили в поисковую группу № 1. Эта была единственная группа, которая должна была заниматься только Гагариным, даже не космическим кораблём. Задача – отснять первого космонавта сразу после приземления.

С автографом Ю. Гагарина

Гагарин приземлился в чистом поле неподалеку от города. Узнав, что его уже привезли на командно-диспетчерский пункт аэродрома, мы бросились со всех ног туда... Мне было поручено снимать всё крупным планом, длинными кусками, чтобы были видны глаза… Сергея Павловича волновало, не произойдёт ли у человека, побывавшего в космосе, каких-то психических отклонений. Первые кадры я сделал в малюсенькой полутёмной комнатушке командного пункта дивизиона. Юра был уже без скафандра, в костюме голубого цвета – радостный, розовощёкий, весёлый, шутил со всеми... Когда дозвонился Брежнев, улыбка не сходила с его лица... Я видел счастливого, редкой обаятельности человека. Он улыбался, и мне хотелось как можно богаче запечатлеть его лицо, на котором выразительно отражалась целая гамма душевных переживаний. Дивный кадр неизвестного никому автора «Улыбка Гагарина» я сделал во время беседы Юрия Алексеевича с Хрущёвым. За 40 минут разговоров –180 метров плёнки. Из этого материала особисты и выбрали всего один кадр. Остальное заперли на семь замков. Позже я попросил автограф у Юрия Алексеевича. Имени моего он не знал и просто написал «Оператору» и расписался. Всему миру знакомо первое фото Гагарина с телефонной трубкой. Но мне лично пришлось ждать полвека, чтобы прочесть под снимком подпись автора: Махмуд Рафиков.

Потом я снимал Николаева, Поповича, Быковского, Терешкову, прекрасную троицу – Комарова, Феоктистова, Егорова…

Я всегда добросовестно относился к заданиям, прилагал максимум усилий для их выполнения. Имея за спиной 3 курса МАИ, в меру своих возможностей старался быть полезным конструкторам и стране. Упреждал потребности и пожелания руководства. Сергей Павлович Королёв ценил эти усилия, а Игорь Васильевич Курчатов был очень доволен объективной картиной взрывов, съёмки которых я обеспечивал. И такое отношение таких людей, поверьте, дорогого стоит!