НИКИТА ВЫСОЦКИЙ: ОН ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЛСЯ...

Дата: 
20 февраля 2018
Журнал №: 
Никита Семёнович Высоцкий

Директор музея «Дом Высоцкого на Таганке» Никита Высоцкий о культурных и концертных мероприятиях в честь юбилея Владимира Семёновича, поиске и изучении творческого наследия поэта, о будущих экспозициях.

Текст: Дмитрий Сурмило
Фото: Илья Стариков

В интерьерах музея "Дом Высоцкого на Таганке"

— Никита Владимирович, 25 января страна отметила 8о-летний юбилей Поэта. Человек, живший по совести, он не боялся высказывать своё мнение, творчеством говорил о внутренней свободе, которая должна быть у каждого, что раздражало идеологов с их догмами и, как следствие — ставило под удар его работу в театре, кинематографе, возможность концертов, которые во многом были для него отдушиной. Чем мы вспомним Высоцкого в этот юбилейный год?
— Традиционно поэтические вечера, постановки соберут тех, кому дорога память о Высоцком. Всё это помимо того, что уже прошло в дни юбилея на Таганке, в театре у Николая Губенко, у моего друга Сергея Безрукова и многих других. Конечно же, мы не изменили себе и сделали концерт в рамках нашего большого проекта «Своя колея». Как всегда богата на проявления народная инициатива. Был такой разговор, что музею следует встать во главе этого движения, но, считаю, это неправильно. Кому можем — поможем. Готовы поучаствовать, где возможно. Запланированы у нас и свои выездные проекты по городам России, объединённые с концертами и лекториями. К лету намечено открытие полноценной, очень насыщенной по количеству экспонатов экспозиции, где будут задействованы, в частности, современные мультимедийные технологии. Мы признательны министру правительства Москвы Александру Кибовскому, который лично курирует проект, переживает за него.

— Сегодня, слава Богу, живы друзья Поэта, его коллеги. Многие из них пишут мемуары. Каково Ваше отношение к мемуарам об отце?
— Сложное, даже к тем, которые пишут известные мне, уважаемые мною люди. С интересом жду книгу Вениамина Борисовича Смехова «Здравствуй, однако...», где будут опубликованы его дневники. Мы всё смотрим, штудируем. Но дело в том, что мемуарная литература, да и дневниковая тоже, это история не о человеке, которому они посвящены, а о человеке, который эти мемуары создаёт. Сам Высоцкий о себе уже не напишет. Тот, кто, допустим, был с ним знаком, вспоминает времена пятидесятилетней давности. Будем реалистами: аберрация памяти, нежелание озвучить какие-то факты, способные навести тень на автора...

В интерьерах музея "Дом Высоцкого на Таганке"

Необязательно, что человек не хочет плохо выглядеть, просто не хочет кого-то подставить, обидеть из ныне здравствующих или тех, кого уже нет, но есть его дети, и так далее... Поэтому существуют специальные методики работы с мемуарной литературой — сопоставление фактов, использование, цитирование... Что касается отца, есть мемуары, которые следует прочитать — дневники Золотухина, особенно «Всё в жертву памяти твоей», его первая, фактически мемуарная, книга. Воспоминания Аллы Демидовой. Есть вещи, на которые она обратила внимание — какие-то черты отцовского характера, и это, безусловно, вызывает у меня доверие. К этому ряду отношу и книгу Марины Влади, хотя в ней много заносов в сторону, много с чужих слов, многое продиктовано её эмоциональностью, обидой, горем, которое, когда она начала писать, ещё не до конца отболело. К биографии отца в серии «Жизнь замечательных людей», написанной Владимиром Новиковым, отношусь с особым уважением. Мы, как могли, помогали, участвовали в этой работе. Писать о Высоцком трудно. Так, когда кто-то уговорил-таки Всеволода Абдулова это сделать, он сел за стол, взял карандаш, и... появилась одна строка: «С Володей я познакомился...». А потом Всеволод Осипович надолго задумался, плюнул и сказал, что никогда этим заниматься не будет. И я его понимаю. Думаю, что все вариации биографий, которых немало, на самом деле — компиляции чьих-то воспоминаний. Настоящую, живую, достойную книгу о Высоцком (я не говорю, что те, которые написаны — это плохо!) следует ждать. Когда, не знаю. И не знаю, дождусь ли...

— Одна из задач музея — сбор, сохранение, изучение материалов, которые связаны не только с жизнью Владимира Семёновича, но и с той эпохой — а это его круг общения, современники, атмосфера тех лет... Удалось ли найти какие-либо неизвестные факты, документы?
— Ранее неизвестные лично мне — безусловно. Его фактическая биография — где он был, с кем встречался — она обширнейшая, называется совершенно жутким словом «биохроника». Над ней работают специалисты. Совершенно необъятная работа, но я не уверен, что очень нужная. Все факты собрать невозможно, и их всё равно приходится интерпретировать. На мой взгляд, в этом нет необходимости. Когда я сталкиваюсь с какими-то интерпретаторами, привлекаю аппарат экспертов, который есть в музее, и которых я могу спросить, а действительно такое могло быть? И получаю аргументированные ответы: «нет, это невозможно», «да, может быть, но ничем не подтверждено, кроме слов этого человека» или «да, это точно было, потому что есть свидетельства, которые пересекаются с этим свидетельством, с этим документом». Мы же понимаем, что самые важные встречи, знакомства, маршруты, события, люди в жизни отца хорошо известны.

— Новые произведения, не опубликованные ранее, появились?
— Появляются. Существуют, например, песни Высоцкого, записей которых нет. Только текст. Такое было с песней «Ещё бы не бояться мне полётов», которую он называл второй серией «Москва — Одесса». Однажды на съёмках ко мне подошёл ваш коллега и сказал, что его отец хотел бы меня увидеть и что-то вручить. Я поехал во Владимир к этому человеку и не пожалел. Оказалось, он работал в представительстве «Аэрофлота» в Париже, а Высоцкий там выступал. Были сведения, что кто-то записывал концерт, но не более. Столько лет человек берёг запись, теперь она в музее. Также могут найтись лучшие варианты записей — к примеру, у нас третья-четвертая, а вдруг найдётся оригинал...

В интерьерах музея "Дом Высоцкого на Таганке"

Недавно нам была передана коллекция фотографий из семьи одного канадца, с которым отец познакомился во время пребывания в Канаде и США. По описанию фотографий вполне реально определить, что за место, что за день. В этом смысле документ важный.

— Скажите, домашний архив как-то отдельно хранится?
— Всё, чем владеет семья, до последней бумажки, мы передали в музей. Это было решение родителей отца, семьи, и я его принял.

— Зная творчество отца, зная, в каких условиях он работал, писал, бесконечный прессинг со стороны властей... Какие чувства Вы испытываете, понимая то состояние, которое ему приходилось переживать?
— В эти дни у меня часто спрашивают про гонения. Я понимаю — потому что возникло иное мнение, что никаких гонений не было, что он — мажор, невыдержанный, распущенный. Ездил за границу... Другие в Болгарию не могли поехать... Сегодня из нашего времени трудно судить, было или нет. Но представить эмоции человека, когда назначен концерт, когда люди купили билеты, ты приезжаешь и готов выйти на сцену, а концерт отменён, так вот — представить эмоции можно и сегодня... Ведь отца не публиковали, для него концерты — это и была публикация, возможность донести до людей свои мысли. Да, его не приняли в Союз писателей, но при этом его все знали и так любили! А кто сейчас помнит тех, которые ему отказывали... Всё было сопряжено с ограничениями.

Не выпущены были два диска-гиганта, которые он записал с оркестром Георгия Гараняна. Он пытался пробиться в журналы, потому что это давало определённые возможности. А его выкидывали практически отовсюду, куда он предлагал свои стихи...

— А роли... Режиссёры его пробовали, а чиновники от кинематографа отказывали...
— Тут можно поспорить. Кому-то могло не нравиться, кому-то наоборот... Безусловно, то, что происходило — это не сталинские репрессии, он не сидел в лагерях. Но для человека творческого, эмоционального ощущение красных флажков было трагичным. Он не фантазёр, он это чувствовал, он об этом пел. И несомненно понимал, что в его окружении есть люди, которые на него доносят, подведённая агентура, так назовём. Другое дело, он не был диссидентом. Не считал, что давление, которое на него оказывалось, это что-то, с чем непременно нужно бороться выездом. Не единожды мог не вернуться из-за границы. Но он всегда возвращался. Его в Америке спросили: «Как же вы даёте здесь интервью, у Вас будут неприятности». «Я же здесь, я с вами разговариваю, мне никто не запрещает», — ответил он. Конечно, когда Высоцкий оказался в Америке с гастролями, которые не были санкционированы, без американской визы, которую должен был получить в Москве — а получил во Франции, естественно, был скандал. Но опять же, как сам он говорил: «в 33 распяли, но не сильно». На мой взгляд, он подвергался серьёзному давлению, и ощущал это.

— К сборнику стихов «Нерв», опубликованному после ухода Владимира Семёновича, предисловие писал секретарь Союза писателей СССР, поэт Роберт Рождественский.
— Это он своим авторитетом добился того, что была создана комиссия по литературному наследию Владимира Высоцкого, что само по себе было прорывом. Это его авторитет позволил выпустить первую книгу отца в Советском Союзе, и он сам отбирал для неё стихи.

В интерьерах музея "Дом Высоцкого на Таганке"

— Материалы, которые вновь обретены — можно было бы добавить...
— Специальными тиражами по 500—1000 экземпляров мы издаём. Лет восемь выходил так называемый «Мир Высоцкого». Печатаем книги наших научных работников, их исследования. Музеем при финансировании фонда Высоцкого к 75-летию поэта выпущен фотоальбом «Добра! Высоцкий», на мой взгляд, лучший из всех, которые были сделаны об отце. Это дорогая книга.

— Единственный фильм, который был снят о Владимире Семёновиче — лента по Вашему сценарию и с Вашим участием, Вы озвучивали Сергея Безрукова, исполнившего главную роль. Для меня, как для людей, знавших Высоцкого, это чёткое попадание. Перед зрителями весь трагизм ситуации, ставшей предвестником последующего ухода.
— Я разговаривал со многими врачами. Если бы то, что произошло 25 июля 1980 года, развивалось немного по-другому, Высоцкого можно было бы физически спасти. В этот день. Но, думаю, что мы бы довольно скоро узнали другую дату его ухода, очень близкую... Потому что о реальной ситуации и с сердцем, и вообще с состоянием внутренних органов врачи говорили ему не для того, чтобы пугать. Когда в 45 лет умер Василий Шукшин, кто-то сказал, что вначале было непонятно, что спровоцировало. Потом специалисты, проводившие вскрытие, сказали, что его сердце было, как у глубокого старика. Потому что жить с такой эмоциональной отзывчивостью, как жил Шукшин, это даром не проходит.

Отец не дотянул двух с половиной лет до 45, но, думаю, что у него было ещё хуже. Поэтому, скорее всего, восстановиться было уже не реально. Его способ существования, способ творчества — сверхмаксимальное напряжение. Да, есть люди, которые могут встать в семь утра, выпить чашку кофе, сделать зарядку, побегать на лыжах, потом сесть за стол и начать писать, и, вполне возможно, что у них это хорошо получается. Высоцкий другой. Он бы сошёл с ума от такой размеренной жизни. Для него нужны были скорости, бешеный ритм, максимум эмоционального, физического напряжения — и тогда он начинал творить. «Володя так жил и так тратил себя, что помочь ему было нельзя...», — сказал Юрий Любимов. Очень верно.

— Какое у вас самое яркое воспоминание о Владимире Семёновиче?
— Нельзя сказать, какое самое яркое... Я уже такую жизнь длинную прожил... сегодня на ю лет старше, чем он, когда ушёл... Поэтому... Те воспоминания, они в основном детские, и я не умею ими делиться. Они не связаны с творчеством, с его биографией, с его личностью. Они — как у любого человека, у которого есть отец.